Один котик подсел на пожирание неведомой ебаной хуйни фрукта, название которого никому запомнить не удалось. Он сладкий, очень сочный и напоминает что-то среднее между грушей и очень спелой хурмой. Зеленый такой, ага.
bleibe ich doch allein zuhause, mit Laptop und Katze
но этот день был полон кусочком необыкновенно шоколадного тортика со свечкой посреди пары улыбками и пожеланиями объятиями, потому что каждый поздравлявший был обнят поздравлениями "вдруг" и при этом приятно падениями и отбитыми руками, после чего был темный бар, чипсы и клюквенный коктейль
Если вдруг кому-то интересно: логин сменен не потому что мне надоело или разонравилось старое доброе Гничи Раес. Просто надоело переключать раскладки, а gnichi raes латиницей совсем не смотрится.
Конечно, такие катастрофы, как блочный семинар, случаются в среднем раз в семестр. Неужели мне от этого легче вставать в субботу и воскресенье в полвосьмого и ехать в универ по морозу? И неужели нельзя назвать издевательством фразу "Хороших выходных" от преподавателя в воскресенье в четыре пополудни?
По-моему, это повод пропустить завтра первый китайский.
"...И вот сегодня я разряжала ёлку, на которую вешала лишь малую часть маршальского наследства, и наконец-то разобрала этот ящик до самого дна. Пятнадцать древних бумажных пионерок, тринадцать коз, семь коней и рыбок без счёта сложила в пакет из Morgan. Постелила в ящик свежую фольгу и стала по одному выкладывать ватных лебедей, балеринок с лицами из папье-маше, растрёпанных попугаев на жердочках. Были там два очень неприятных паука, у каждого железная паутина, каждый – почти с лебедя, и я слышала, как запищали балеринки, но, девочки, это же сказка, вам по штату положены злодеи. И я не буду закрывать крышку, если хотите. В отдельную коробку спрятала запредельно уязвимое - клоуна с лицом из яичной скорлупы и двух бабочек из папиросной бумаги, с крыльями позолоченными и посеребрёнными. Потом стала заниматься стеклом, перекладывала шары и шишки со снисходительной нежностью – какие же всё-таки хрууупкие… И тут поняла – дура ты дура, кто это здесь хрупкий и смертный, у кого истончаются кости и увядает кожа, а кто наблюдает за этим без любопытства. Давным-давно тот, кто выдувал это стекло, выдохнул в последний раз. Умерли те, кто, раскрашивал серебром льва, кто расставлял белые капли на красной шляпке мухомора. Кто тянулся с табурета к верхушке трёхметровой сияющей ёлки, чтобы насадить на неё наконечник – и кто командовал снизу «левее, перекосил, да осторожней, уронишь». Даже тот, кого няня подносила к этой невыразимо нежной, трепещущей от дыхания бабочке, тот, чью толстую с перевязочкой ручку она отводила от позолоченных крыльев – «трогать нельзя, только смотреть» - даже он. А они всё живут и празднуют, равнодушно отражая в своих блестящих боках ещё одно лицо – моё, пачкая сверкающей пыльцой очередные пальцы - мои. Захотелось их случайно уронить, но это не сделало бы меня бессмертной, поэтому я до утра покорно раскладывала и сортировала, по возрасту и материалам: бумагу к бумаге, стекло к стеклу, прах к праху".